— Владимир Николаевич, давайте поговорим при ясной луне — и заодно вспомним Шукшина… Неплохо побеседовать при луне с ясной головой — может, что и прояснится в нашей жизни.
— А сегодня как раз полнолуние.
— Хочу вас спросить вот о чем: очень много слов говорится о патриотизме, о духовности, о нравственности, а в это время, под шумок, все как раз истребляется: и русский человек, и его культура, и язык, и природа. Почему молчат русские писатели? Я понимаю, есть прикормленная публика, от нее ничего не дождешься, но почему молчите вы и ваши союзники? Как вы чувствуете сами — есть у вас возможность влиять на сегодняшнего человека?
— Возможность влиять — об этом не мне судить, а возможность высказать свое — она есть, и мы пользуется этим и говорим. Другое дело, что выход наш к людям ограничен: и тиражами, и дороговизной книг, и очень небольшим количеством патриотических изданий по сравнению с либеральными. Поэтому, конечно, влияние наше меньше, нежели было раньше. Может быть, того влияния-то как раз и испугались враги России, когда и писатели в полный голос говорили не только о социальных проблемах,
не только об экологии и нравственности, но уже открыто защищали православие. Как только вдвинулась в нашу страну вот эта вот перестройка — все стало разрушаться, отсюда и такие последствия. Но писатели не молчат. Нас слушают в другой, нестоличной России — недавно я был в Липецке, Белгороде, выступал в Орле. Но у нас ведь как? Как только начинаешь говорить о России — сразу шум, гвалт, крик, и вот в этом крике тонут здравые голоса. Побеждает толпа. Так всегда было.
— Кого вы имеете в виду? Толпа у нас в России разношерстная.
— Что такое организованная толпа в общероссийском смысле? Это телевидение, которое начинает так умно, так глубокомысленно размышлять о русском народе, что в результате выходит, что хуже него нет. Это особенно хорошо у Познера получается, и у Сванидзе, и у Соловьева. А люди доверчивы! Гореть в аду тем, кто обманывает людей, но доверчивость — черта русского православного человека. Это черта очень хорошая. Я тоже доверчивый человек, меня легко обмануть, но что касается Христа, России — тут уж мы должны быть очень насторожены. Мы не молчим, нас кто-то слышит, кто-то, может быть, и не слышит, но наша любовь к России растет, потому что Россия все больше и больше страдает.
Но что радостно — я чувствую эту любовь в народе, в молодежной аудитории, где есть полное отторжение от этих электронных бомб, — от СМИ, чье ремесло — клевета на Россию.
— Владимир Николаевич, а вы не обольщаетесь? Вся система русского образования разрушена, молодым негде учиться и работать, и наша молодежь дичает. Пушкин, Лермонтов, Есенин ей неинтересны, она русских классиков не знает, в глазах доллары мелькают: нужны деньги! Потому что она видит: для того, чтобы быть наверху, образование совершенно ни к чему.
— Чем необразованнее новый русский, тем он успешнее. Он идёт как боров, который не может на небо смотреть, он к цели идет — и всё! Но вы знаете, есть в нашей жизни и дру гое. Вот придешь в школу, в институте выступаешь — такие ясные лица, такие умные вопросы, как будто бы они не облучаются этой вот заразой, не зомбируются. Ведь корабль спасения движется по волнам моря житейского — и с него бросают спасательные круги, но надо же ухватиться за такой спасательный круг. И если мы тонем, то по своей вине. Все наши несчастья заключены в нас самих. Всё, что вы говорите, тоже верно. Но вот придешь в библиотеку — полнёхонька!
Вот Крестный ход меня всегда утешает и успокаивает надолго — и это московское нытье меня не касается. Когда я вижу, что двадцать пять - тридцать тысяч людей в два часа ночи выходят в путь, идут семнадцать-двадцать часов каждый день, и деточки идут, и старики, и поют, и в град, и в дождь у них ясные, радостные лица, полные любви, и когда у них истерты ноги и искусаны руки и лица, я вижу, что радость их не иссякает. Плачут знаете от чего? Плачут от горя, что кончился Крестный ход, и надеются снова дожить до следующего.
И я совершенно спокоен за судьбу России. Вообще нам надо создавать среди людей какой-то жизнеутверждающий тон. Во-первых, мы на своей земле! У нас нет запасной Родины, нам нечего бояться, нам тут жить и тут умирать. И очень радостно жить. И потом надо понять одно: что Россия — бессмертна. Россия — душа мира. Если мир хочет нашей гибели, то пусть сам гибнет на здоровье, — душа-то сохранится. Разумеется, Россию стремятся разрушить, и когда они все начинают убаюкивать нас, начиная с Ельцина, и уговаривать Россию «интегрироваться в мировое сообщество», то спрашиваешь себя: а какое это сообщество?
— Куда интегрироваться? Европа уже давно сама предала свои идеалы.
— Они венчают педерастов в Англии. У них педофилы — священники. И это «европейские ценности»?
Но все равно идет прозрение. Потому что куда бы ты ни пришел, тебя спрашивают: что вы там, в Москве, думаете? Есть Москва, а есть Россия. Поэтому стыдно с людьми иногда разговаривать. Повторяю, положение тяжелое, но, как сказал Твардовский: ветер века — он в наши дует паруса. Потому что уже все перепробовано. Двадцатый век был самый страшный век за всю нашу историю. Он всё перепробовал — всё кончалось кровью. Из русских сделать рабов, дать им табаку и балалайку или просто уничтожить, — нет, такой фокус не получится.
— Я вам задам один крамольный вопрос, может быть, он покажется вам не совсем этичным. Сейчас все — православные, начиная с Ельцина и Гайдара. Кто только в Храме не побывал! Все они крестятся, свечечку ставят — и тут же себе оклады повышают. Свечечку ставят — и тут же разоряют народ. У меня такое чувство страшноватое, что «пятая колонна» — она везде, она есть и в православии. То есть ребята уже поняли, что Церковь — это огромный нравственный авторитет, вот туда и надо ломануться. И ломанулись. Это вас не тревожит?
— В православии есть такое понятие — братская укоризна. Конечно, можно сказать: что ж ты, брат, стоишь со свечкой, а потом идешь себе оклады поднимать? А этот чиновник тут же сделает доброе дело. Он тут же пошлет детишкам телевизор в какой-нибудь Нарьян-Мар, в детский дом.
— И вы думаете, что ваша укоризна подействует? А они возьмут — и детский дом закроют (собственность! земля!), а детей на улицу выкинут!
— И это бывает. Это от того, что либерально-демократическая политика, начиная с 90-х, оказалась антирусской, антиправославной по сути. В начале 90-х раскрыли двери для всех, — и хлынули сюда и католики, и баптисты, и протестанты, и мормоны, и восточные оккультные религии. Но мы же все выдержали!
Молиться надо. И верить, что Церковь Христову врата адовы не одолеют. Так сказано в Святом писании.
Я совершенно не беспокоюсь за судьбу России, когда идет очередное нашествие: всё сломается.   Россия — крепость. Есть у человека душа — и у мира есть душа. Погибнет Россия — погибнет мир. Он уже начинает гибнуть. Но Россия — вечна. Как душа.
— Но ведь не у каждого человека есть такая вера, как у вас! Да, народ не может все время жить в грязи, ему хочется чего-то светлого. Но как раз при этой кротости народа, этой вере власть ведет себя безнравственно и безответственно, как с природой: она запросто вырубит лес и бухнет на это обезображенное место свои бездарные особняки, в которых никто не живет. Всю красоту уничтожают: остается голая земля с чужой травой и колченогими деревьями. И мы молчим. Люди молчат, как деревья. Они боятся власти, причем любой! Русский человек не чувствует себя хозяином. Он всего боится — начальника жэка, милиционера, вообще начальства…
— Заменю слово «боится» словом «зависим». Наш человек зависим от всего этого. Но говорить, что мы трусы, нельзя. Я и вырастал среди смелых людей, и среди смелых друзей живу, и жена у меня, слава Богу, бесстрашная, поддерживает меня в трудную минуту. С православным человеком ничего не сделают, как бы тяжело ему ни приходилось.
Еще пять или шесть лет назад было полегче. А сегодня… За книги не платят. Пенсия — слезы. Нет, я не жалуюсь: это даже нормально. Если моей стране тяжело, так почему мне надо хорошо жить! Вот имеем полдомика — это счастье. На русской земле иметь русский дом — это счастье.
— Вы так о доме говорите, что сразу понимаешь, что в детстве вам было хорошо…
— У нас была большая трехпоколенная семья. Мать, отец, и бабушки, и дедушки. Все жили вместе. Вот сейчас поселковый совет вернул мне дом на родине — мне сейчас одному там тесно, где мы жили девять-одиннадцать человек. Сейчас совсем перестал там бывать: некогда!
Мама была православная. На Пасху не боялись коммунистов: и рубашечку чистую дадут, и яйца красили. Я вырастал в благословенном дальнем углу Вятской земли — это счастье. Просто счастье.
— Как потом сложилась ваша жизнь?
— Ну, как… Я выплакал себе счастье — право на образование. Я был типичный человек своего времени, а сейчас — вообще ископаемое. Окончил школу. Паспорта не было. Работал в редакции районной газеты: писал с детства. На комбайне работал, работал слесарем, грузчиком. В армию призвали. До армии не поступил никуда — и поэтому пришел в институт только через шесть лет после школы...
Я был влюблен, как всегда, в библиотекаршу своей воинской части, стихи писал. Она увезла мои документы в Московский областной пединститут: она была очень дальновидна, старше меня... Прекрасный институт. Учили на учителей. Не корчили мы из себя писателей, поэтов, но я писал, все время писал. Я в девять лет написал в детском дневнике, что я сейчас, при звуках гимна, клянусь, что буду русским писателем, народным. В пятнадцать лет я написал: да, моя мечта остается прежней, но теперь я понимаю, что она отодвигается, но я буду народным писателем, может быть, лет через пятнадцать. Моя первая книжка вышла поздно: только в тридцать три года…
— Как продвигалась ваша писательская карьера?
— Я дошел до секретаря Правления Союза писателей СССР.  Друзья у меня появились удивительные: Распутин, Белов, Лихоносов, Федор Абрамов, Залыгин. Как-то меня прибило к этому бе регу.
— Да, но этот берег тоже постоянно уничтожался, просто об этом не говорят. Почти все русское, как всегда, истреблялось. Николай Рубцов — гениальный поэт, а «Видения на холме» — это совершенно гениальная по своему пророчеству вещь. Но кто о Рубцове знал в 60-е годы, кто слышал? Даже сейчас о нем говорят крайне редко, только по случаю юбилея.
— Понять Россию и судьбу русских поэтов можно, поняв, что у Бога нет смерти. День смерти — день рождения в жизнь вечную. Конечно, душа знает всё, что свершилось с ними. Смотрите: крохотные публикации Рубцова превратились в многотысячные издания, на его стихи песни пишутся! — недавно вот Морозов новую песню написал. И для русского поэта у него счастливая очень судьба.
— Я думаю, судьба у него трагическая. Но вашему восприятию трагического не перестаю удивляться. Вы видите светлую, солнечную дорогу России?
— Конечно. Когда мы начинаем ругать врагов России — они счастливы: их вспомнили! О них говорят! Если б вы знали, как они нас ненавидят, ненавидят Христа! И при этом нас убаюкивают — что всё, дескать, у нас хорошо, что вот сейчас мы в ВТО еще побежим. Нашими деньгами поддерживаем оборону и экономику американцев, убрали наши базы из Вьетнама и с Кубы… Позор! Но вместе с тем, повторяю, я спокоен за Россию. Сколько раз в нашей истории были гораздо более страшные моменты, когда бояре, дворяне скакали во весь опор присягать полякам, руки целовали, валялись в ногах у католиков — это было гораздо страшнее.
— Но ведь нашлись же люди, которые не допустили уничтожения России: Минин и Пожарский! Где они сейчас?
— По своему душевному настрою, по духовной силе такие люди есть, они не перевелись. Поэтому у нас, в России, при любой власти, всё хорошо. Я много раз видел сильных людей: и предпринимателей, и председателей колхозов, и секретарей обкомов. В любом сословии были и есть сильные русские люди, которые всегда сопротивлялись чужому и агрессивному. Откуда они взялись? Их такими сделала наша литература. 

 

   
Я вот недавно был на могиле Солоухина во Владимирской области. Книги его издаются, он читается, венков и цветов на могиле — не счесть! Мысль человеческая, что брошена в душу, которая воспринимает ее, — она не убиваема. Я очень дружил с Солоухиным. Помню, я был членом парткома, а его хотели исключить из партии за публикацию рассказа. Дали ему строгача, а потом мы пошли в ресторан, и он все время смеялся: да надо было исключить! Дали бы мне тогда Нобелевскую… А потом мы в один день с ним вышли из КПСС.
— Значит, вы считаете, что все наши русские писатели почитаемы в народе, что их помнят?
— Помнят. Александра Яшина помнят, Федора Абрамова помнят, а как шукшинские дни проходят! Астафьев, несмотря на наши с ним расхождения, писатель тоже русский.
— Астафьев… Не знаю, что с ним случилось в последние годы жизни, но он такое наговорил про Великую Отечественную войну! Почему, как вы думаете?
— Ответ один — невоцерковленность. Невоцерковленный человек начинает искать знаки внимания на земле, а воцерковленному они даже мешают. Бог им судья. Я счастлив, что я избежал всех литературных премий. А повезло мне в том смысле, что я отказался лет двадцать назад от Толстовской премии и напечатал (или в «Литературной России», или в «Литгазете», точно не помню) свой отказ. Я согласен с той оценкой, которую дал преподобный Иоанн Кронштадский Льву Толстому. Между прочим, никто его не отлучал, его отлучили от причастия до покаяния: это не анафема, о которой писал Куприн. К сожалению, и Куприн совершал шаги антирусские — и так написал об армии, что там служить не хочется. Но у Куприна есть великие, прекрасные вещи: мало кто знает, что он написал прекрасную повесть «Купола Исаакиевского собора» уже после революции.
Так вот, я отказался от Толстовской премии, а потом уже легче было отказываться!
— А почему все-таки вы это сделали? Ведь награды нужны писателю!
— Я отказался от Толстовской премии из-за его учения, но, как к художнику, у меня хорошее к нему отношение. Хотя «Воскресение» — вещь чудовищная, а «Кавказский пленник» написан с прогорских позиций.
— Лев Толстой, как и Куприн, немало сделал для разрушения царской России, своей родины. Страшно об этом говорить, но наши великие и знаменитые писатели подготовили почву для убийства царской семьи, а затем и уничтожения их России.
— Свой камень в разрушение мощного государства Российского, основанного на самодержавии и православии, бросили и русские писатели… Так называемый «серебряный век» был, по сути, веком бесовщины в литературе.
Теперь русская литература, страдающая и лишенная читателей, тиражей, средств к жизни, искупает эту историческую вину. Я не могу себе представить, чтобы Распутин, Белов или Лихоносов могли плохо сказать о России.
— Но ведь этого мало! — заметьте, что вы и против экспериментов власти не выступаете! А как же народ? При «демократии» он деградирует ужасающими темпами..!
— Демократия как корове седло для России, но даже и против этого правительства мы не выступаем. Другое дело, что надо молиться за его вразумление. Я сильно выступаю против властей, когда говорю о лжи и фальшивости всей системы демократии, а это пострашнее, чем просто «против власти». Мы надеялись на выборную систему, но мы убедились в том, что и это может работать только на одну партию. Смотрите: в Ингушетии проголосовало 99,99 процентов! Ведь давно сказано: неважно, как голосовать, важно, как считать. А считать у нас научились.
— Была у нас единственная интеллектуальная патриотическая партия, но с ней очень быстро «решили вопрос», когда поняли, что она — настоящая.
— У нас отработаны все методы для уничтожения всего настоящего: кому бабенку подсунули, сфотографировали, прокрутили сюжет на ТВ, кого прикормили, кого споили. Управлять миром и страной очень легко посредством знания слабых сторон человека. А слабых сторон у нас у каждого хватает, поэтому очень легко с нами справляться. Кто прозрел — того устранить, кто еще слеп, как котенок, — того топить. Всё это уже было, всё давно известно. И что мы ходим по кругу и одно и то же мусолим?! Жить надо! Мы живем в самой красивой, самой прекрасной, единственной для нас стране. Россия бессмертна. И надо работать на Россию, зная, что это счастье великое. И вот что я вам еще скажу: враги — они тоже хотят счастья России, уверяю вас. Но хотят–то они счастья по-своему, своего.
— Интересная мысль, хотя лучше б они оставили Россию в покое. Однако надеяться на это не приходится, тем более, что в стране нет настоящей политической силы. Скажите, если Церковь у нас будет политической силой, у нас что-нибудь изменится?
— Она не станет политической силой. Из нее делают политическую силу.
— Это хорошо или плохо?
— Государство — это тело. А Церковь — это душа. И Церковь строго-настрого запрещает говорить, за кого надо идти голосовать, а за кого нет. Она не политическая, но влиятельная сила. И с ней вынуждены считаться в политике.
— Что же делать нам, обычным людям?
— Надо просто жить. А они суетятся. Кто суетится, тот проигрывает. Вы видели хоть одного счастливого из тех, кто суетится? Вот они лучше меня живут, и яхты у них есть, и виллы, и самолеты, но какие-то они несчастные.
— Ну не у всех же такая твердость духа, как у вас!
— Россия крепкая. Я учусь-то у России.
— А как вы учитесь, у кого?
— У Церкви, у людей. Помню, первый мой духовник у меня появился тридцать лет назад, наставлял действовать.
— Я так понимаю, что действуете вы особым путем. И главное — вы человек счастливый, органичный, довольный своей жизнью. Выходите в сад — там птицы поют, цветы благоухают, в окне — колокольня красивой церкви Рождества Богородицы…
— Я живу в Москве, выхожу в копоть, в дым. А сюда я прибегаю, как в рабочий кабинет. Сейчас я вот занимаюсь редактированием сборника статей на религиозно-нравственные темы, меня эта работа увлекла, затянула. Эта работа, обращенная к православному человеку, к семьям, рассказывает о воцерковлении. Вот о чем надо говорить, над чем трудиться! Мы больше всего говорим о врагах России, а говорить-то надо о людях, которые делают свое дело.
Я, например, хорошо знаю людей, которые занимаются культурой в Балашихинском районе. Здесь, в Балашихе, работает первая в стране библиотека имени Тютчева! Она так много делает для города, для детей, что если бы я участвовал в половине этих мероприятий, то я бы уже жил в библиотеке! Здесь есть и школа имени Свиридова — разве это не удивительно?
Во всей стране Свиридов не звучит, словно он под запретом, а здесь уже с детства учатся понимать, что такое великая русская культура. И я уверен: детки, которые пишут сочинения о Тютчеве, слушают и исполняют великого нашего композитора Свиридова, вырастут настоящими людьми. И таких огоньков, таких школ и библиотек в России, при всех наших бедах, немало. Вот в них надо верить, а мы все о врагах и о врагах… Ну их! Россия бессмертна. И ничего они с нами не сделают. У нас нет запасной Родины, и нам нечего бояться на своей земле.

 

Беседу вела Наталья АРТ